Jump to content

Recommended Posts

Классики о ... недвижимости

"Он употреблял адвоката ловкого, дорогого, известного и денег не жалел; но в нетерпении от мнительности повадился заниматься делом сам: читал и писал бумаги, которые сплошь браковал адвокат, бегал по присутственным местам, наводил справки и, вероятно, очень мешал всему; по крайней мере адвокат жаловался и гнал его на дачу." ФМ

  • Like 3
Link to comment
Share on other sites

Краткое и лаконичное описание будней риелтора) действительно: ничего не поменялось с тех времен: все та же беготня, наведение справок, выстаивание очередей в гос структуры.. Вот только про показы нет ничего. И адвокаты все те же: не знаю ни одного юриста, который ни разу бы не любил покритиковать

Link to comment
Share on other sites

Нет ни единого слова, что клиент недоволен адвокатом, его все устраивает, и от скуки он начал "заниматься этим сам", т.е. мешать

Не от скуки, а от мнительности. А если хорошенько подумать, то от мнительности до недоверия один шаг. :smile: Так что с одной стороны клиент вроде бы адвоката нанял, а с другой сомневался слегка в его порядочности. "Ловкого" же нанял, а дело касается документов.

И вообще, адвокаты - народ привычный к всякого рода "издержкам производства". Он скорее всего все в стоимость услуг заложил.

  • Like 1
Link to comment
Share on other sites

  • 2 weeks later...

Спасибо , Александр интересно.

Из книги М. Н. Загоскина Москва и москвичи

Московские сводчики

Книга с дореформенной орфографией

Целиком можно почитать здесь

Сводчик, а. с. м. посредник при покупках, продажах и разных сделках.

(Академический словарь, изд., в 1848 году)

В Москве не много справочных контор, но зато вовсе нет недостатка в этих вольнопрактикующих посредниках, известных под названием сводчиков. Это почтенное сословие резко отличается от всех других тем, что не составляет никакого отдельного общества. Когда мы говорим: «дворянское сословие, купеческое сословие, мещанское общество, ремесленный цех», то разумеем под этим отдельные общества, составленные из одних дворян, купцов, мещан и ремесленников, а между сводчиков вы найдете людей всех состояний, и хотя их занятия совершенно одинаковы, но каждый из них заботится только о себе и старается всячески вредить своим товарищами. Есть сводчики, которые одеваются по последней мод, носят белые лайковые перчатки и разъезжают в своих собственных экипажах; есть и такие, которые очень напоминают оборванных польских факторов: та же неутомимая деятельность, то же красноречие и та же самая добросовестность. Я всегда дивился необычайному красноречию наших московских сводчиков; каждое именье, которое они предлагают вам купить, бывает обыкновенно или настоящим земным раем по своему чудному местоположению, или золотыми дном по своему неслыханному плодородию, или истинным кладом по своим береженым лесам, сенокосам и разным водяным угодьям. Для них решительно ничего не значить назвать дровяной лес строевым, едва заметный проток речкою, грязный пруд озером и ни на что негодные болота пойменными лугами. «Но для чего же они это делают?» – спросите вы. «Ведь заочно именье никто не покупает, всякой поедет прежде посмотреть». Да этого-то они добиваются! Неужели вы никогда не слыхали о заграничных вывесках, которые так обольстительны для всех новичков? На одной вы прочтете, что тут не продают, а почти даром отдают разные товары; другая приглашает вас войти в лавку — как вы думаете для чего? Единственно для того, чтоб вы обогатились — Faites votre fortune, messieurs! — Разумеется, это ложь; однако ж вы зайдете в лавку, и, может быть, купите что-нибудь. Говорят, что эти торговые приманки, известные под названием пуфов, доведены до совершенства англичанами, может быть; только вряд ли им уступят в этом наши московские сводчики. Мне самому случилось однажды попасть в ловушку к этим господам; впрочем, я отделялся так дешево, что вовсе об этом не жалю. Я расскажу вам это происшествие, совершенно справедливое во всех его подробностях, за это я ручаюсь вам своей честью.

Года четыре тому назад пришла мне охота купить небольшую подмосковную. Я напечатал об этом в газетах, и на другой день явились ко мне два сводчика. Первый, которого я принял к себе в кабинете, был человек пожилой, одетый довольно опрятно, с большими седыми бакенбардами и с важным, даже нисколько угрюмым лицом.

– Вы изволили объявить в Московских ведомостях, — сказал он, — что желаете купить именье?

– Да! – отвечал я. — Мне хотелось бы найди небольшую деревеньку, но только непременно в близком расстоянии от Москвы.

– Так-с! А позвольте узнать, в какую цену?

– От сорока до пятидесяти тысяч ассигнациями.

– Так-с!.. Прежде всего, я должен вам доложить, что никогда не беру мене двух процентов за комиссию.

– С того, кто продает?

– И с того, кто покупает.

– То есть четыре процента? Ну, это довольно! Впрочем, если вы найдете мне выгодное имение...

– Выгодное? То есть доходное?

– Ну, хоть и не очень доходное, но я желал бы, чтоб оно давало мне хотя бы пять процентов.

– Так-с!.. А местоположение?..

– Непременно красивое: без этого я не куплю; чистенький домик, роща, речка.

– И речка-с?.. Это, сударь, найди нелегко!.. Подмосковные именья на видных местах и с живыми урочищами недешево стоят – заплатите тысячи по две за душу.

– Ну, если у вас нет такого именья...

– Позвольте, позвольте!.. Я могу вам рекомендовать имение — не то что подмосковное, а близко, очень близко от Москвы… Просят за него пятьдесят пять тысяч ассигнациями, а может быть и за пятьдесят уступят. Именье отличное, устроенное самым хозяйственным образом; стоить только руки приложить, так оно даст вам процентов до десяти. Земля самая плодородная... не то что чернозем, а знаете ли этакая серая... чудная земля!.. И место красивое, перед барским домом речка… можно мельницу построить; воды весьма достаточно, — будет за глаза на три постава.

– А по какой дорог это именье?

– По Можайке.

– То есть по Смоленской? Ну, это хорошо: застава от меня близехонько.

— А это, сударь, не безделица. Иное именье, кажется и близко от Москвы, а как придется ехать городом верст двадцать...

— Уж и двадцать!.. Что вы!

— Да не много поменьше.

– Что ж, это имение не далеко от города?

– И десяти верст не будет.

– От Москвы?

– Нет, сударь: от города Вязьмы.

– Так это в Смоленской губернии?

— Так что же, сударь? Ведь Смоленская-то губерния граничит с Московскою.

– Покорнейше вас благодарю! Я ищу именья не далее тридцати верст от Москвы.

– Позвольте вам доложить: да что толку-то в этих близких имениях? Ведь известное дело, подмосковные крестьяне или плуты или нищие, беспрестанно в Москву таскаются, все пьяницы; да вы, сударь, с ними наплачетесь!

– Это уж мое дело.

– И что за даль такая: с небольшим двести верст! Дорога, как скатерть, лучше всякого шоссе, и гладко и мягко! едешь в телеге, а точно как на лежачих рессорах. А имение-то какое! От нужды, сударь, продают... Вот кабы вы сами изволили взглянуть... Да не угодно ли? Со мною есть опись и приказ...

– Нет уж, увольте!

– Так позвольте вам предложить другое имение, поближе этого.

— Также в Смоленской губернии?

– Нет, сударь, в Рязанской, на самой московской границе.

– Я, уж, вам сказал, что хочу купить подмосковную.

– В такую цену у меня подмосковных нет. Вот тысяч во сто...

– Так нам и говорить нечего. Прощайте, батюшка! Там у меня дожидается другой сводчик.

– Видел, сударь, видел!.. Я советовать вам не смею, а грешно не сказать. Поберегитесь, батюшка. Я этого молодца знаю: Григорий Кулаков; два раза, сударь, из Москвы выгоняли, всю прошлую зиму в тюрьме просидел... И какой он сводчик! так... шмольник — дрянь! Из полтины пробегает целый день, а за целковый даст себя выпороть... А уж краснобай какой!.. Наговорит вам с три короба; да вы не извольте ему верить: мошенник преестественный! Прощайте, сударь!.. Рекомендую себя на будущее время: Степан Прокофьич Кривоплясов, собственный дом в Садовой на Живодерке, второй от угла.

– Хорошо, хорошо! Если вы мне понадобитесь, я за вами пришлю.

Когда первый сводчик вышел, я приказал позвать второго. Наружность его мне очень не понравилась. На нем быль долгополый сюртук, довольно уже поношенный; сам он был росту небольшого, худощав, с продолговатой жиденькой бородкою и серыми плутовскими глазами, которые не обещали ничего доброго.

– Что, сударь, – сказал он,– вы не изволили ничем порешить с господином Кривоплясовым?

– Нет! – отвечал я, – мне не то надобно, что у него есть.

– Чай навязывал вам Смоленское или Рязанское именье? Вот уж третий месяц, как он с ними нянчится.

– А что, это хорошие именья?

– Помилуйте! Да если б мне стали эти деревнишки даром отдавать, так я бы придачи попросил!.. А туда ж два процента!.. Вот я, сударь, из одного процентика готовь вам послужить. Да ведь мы люди простые, а он большой барин, официю носить!

– Так он чиновник?

– Да, сударь, служил в надворном, да видно не выслужился... попросили вон! Небось, тогда не чванился; стоить, бывало, целое утро с перышком у присутственных мест, не наймет ли кто в свидетели, а теперь, как удалось ему двух-трех господ обмануть, так и в люди пошел. Чего доброго — контору заведет.

«Ну! – подумал я, – как эти господа друг друга рекомендуют!»

— Вам, сударь, – продолжал сводчик, – желательно купить подмосковную?

— Да, – отвечал я, – только поближе к Москве.

— Найдем, сударь! Кабы вот этак недельки три тому назад, так я бы вам рекомендовал с полдюжины подмосковных, а теперь одна только и есть в виду; да за то уж и подмосковная! Как посмотрите, так не расстанетесь! Душ не много — всего пятьдесят, а земли четыреста десятин: триста в окружной меж, да в двух верстах отхожая пустошь. Лесу было с лишком сто десятин отличного! Теперь конечно лесок некрупный, однакож и не зарос: в оглоблю будет. Барской домик игрушка, и не то что старый дом: после французов строен; а что за крылечко такое! С выступом, наподобие террасы — удивительно!.. Сад на пяти десятинах, оранжерея, грунтовый сарай, службы оно, конечно, немного позапущено: господа давно не живут, присмотреть некому, и, если правду сказать, так на взгляд строение покажется вам ветхим, а в самом-то деле веку не будет! Стоить только кой-где подкрасить, кой-что перетряхнуть — тут тесницу – другую переменить, там новое звено подвести, так усадьба будет щегольская

– А речка есть?

— Есть, сударь, этак с полверсты от дома, и речка-то какая! Веселенькая, игривая, словно змейка, так и вьется по лугу!

— Можно в ней купаться?

— Можно, сударь. Крестьянские ребятишки все лето из нее не выходят. В ином мест по пояс будет...

— То есть ребятишкам, а большим по колено?

— Да вы об этом не извольте беспокоиться, за купаньем дело не станет: перед домом преогромный пруд, не грешно озером назвать.

— И верно в нем водятся лягушки?

— Как же, сударь! Привозные, с отличными голосами!

Я засмеялся.

— Чему же вы изволите смеяться? – сказал сводчик. – Может статься, теперь этим не занимаются, а прежде все подмосковные бояре любили, чтоб у них в прудах были лягушки голосистые. Они этим щеголяли, сударь.

— Правда, правда, любезный! Теперь и я вспомнил: была такая мода; только я до этой музыки не охотник, а люблю, чтоб пруды были с рыбою.

— И этого довольно, сударь; в саду есть два пруда с карасями, да караси-то какие — аршинные!

— Уж и аршинные!

— Доподлинно сказать вам не могу, я не мерил, а только прекрупные.

— Что ж эта деревня по какой дороге?

– По Звенигородке.

– По Звенигородской дорог? Места знакомые. А на какой верст?

– На двадцать шестой.

– На двадцать шестой? Поворот налево? Мимо ветряной мельницы?

— Точно так-с.

– А там две версты лесом?

– Не будет, сударь; версты полторы – не больше.

– Так это деревня Андрея Степановича Вязникова.

– Да-с! Его высокородия Андрея Степановича Вязникова.

– Спасибо, любезный!

–А что, сударь?

– Да я, уж, хуже ничего не знаю. Мужики бедные, избенки все на боку, а барской дом и на дрова никто не купит.

– Помилуйте, сударь! Конечно, дом покривился, да это оттого, что его мезонин давит; прикажите его снять...

– Да новый дом поставить? Службы перестроить, все избы новые срубить? Покорнейше благодарю!

— Как вам угодно, а, право, именьице хорошее и за бесценок отдают.

– Нет, уж я лучше поищу другую подмосковную.

– Позвольте! У меня есть в виду еще одно именье — чудо!.. За отъездом продают, завтра опись получу. Ну, уж это подмосковная! На Клязьме, все места гористые, березовый лес, липовая роща... Пообождите только до завтрашнего дня.

– Хорошо, хорошо, любезный! Прощай!

– Счастливо оставаться! Сейчас побегу к господам за описью и приказом.

Не прошло получаса, как мне доложили, что пришел еще сводчик. Я велел его позвать... Ну, этот вовсе не походил на двух прежних! Это был пожилой человек лет шестидесяти, в своем опрятном пальто, с лысой головою, краснощеким, благообразным лицом и светлыми голубыми глазами, исполненными такого простодушия и такой доброты, каких я давно не видывал. Вся наружность его напоминала этих патриархальных старинных слуг, не всегда трезвых, но честных, верных и всегда готовых не только подраться, но даже умереть за каждую барскую копейку. Войдя в кабинет, он помолился на образ, потом, обратясь ко мне, поклонился по старому русскому обычаю в пояс.

– Что скажешь, любезный? – спросил я.

– Вы ли, батюшка, Богдан Ильич Бельской?

– Я, мой друг.

– Ну, слава тебе, Господи! Уж я вас искал, искал!.. Не угодно ли вам, батюшка, купить подмосковное именье в двадцати верстах от города?

– Почему не купить, если именье хорошее и будет мне по деньгам.

– Будет, сударь, будет! Да вот извольте потрудиться — прочтите опись.

Сводчик подал мне исписанный лист бумаги, и я прочел следующее:

«Сельцо Былино в двадцати верстах от Москвы, по Серпуховской дороге, на речке Афонасьевке. Крестьян, по ревизским сказкам, семьдесят одна душа, а с прибылыми после ревизии осемьдесят пять душ. Из крестьян многие занимаются столярным ремеслом и платят оброку с тягла по cтy рублей ассигнациями, остальные крестьяне на пашне. Земля вся особняк, осемьсот шестьдесят десятин, из которых сорок пять под господской усадьбою и крестьянскими избами. Барской дом каменный о двух жильях: в нем вся мебель красного дерева, три каменные флигеля, баня, сушильня, конюшни, сараи, погреба деревянные, не требующие никакой починки; все господское строение крыто железом. Вид из дома наиотличнйший; один сад фруктовой, другой для гулянья, с разными потешными строениями; две аранжереи, одна персиковая, другая виноградная, грунтовой сарай преобширнйший...»

— Э, любезный! – сказал я, остановясь читать, — да это именье и за сто тысяч не купишь.

— Извольте читать, сударь! – прервал сводчик. Я начал опять читать опись.

«По речке Афонасьевке заливных лугов до шестидесяти десятин. Против барскаго дома каменная плотина с мельницей о двух поставах. Прошлогоднишняго необмолоченнаго хлеба на барском гумне семь больших одоньев. Лесу крупнаго, береженаго, по большой части березоваго, четыреста тридцать шесть десятин. Последняя цена именью девяносто тысяч ассигнациями».

— Что ж это за вздор! – сказал я. — Да тут одного лесу с лишком на двести тысяч рублей.

— Будет, сударь.

— Так воля твоя, любезный: или ты меня обманываешь или тут есть какая-нибудь ошибка.

— Нет, сударь, я вас не обманываю, и ошибки тут никакой нет. Извольте только меня выслушать. Прежний помещик сельца Былина, Антон Федорович Вертлюгин, скончался прошлой зимою, и все именье покойнаго перешло по наслеству к племяннику его, Ивану Тихоновичу Башлыкову; а он в этой деревне никогда не бывал, и служить в каком-то гусарском полку, который стоить в Польше. Говорят, что этот Иван Тихонович Башлков такой гуляка и картежник, что уж два наследства спустил. Видно ему и теперь не посчастливилось, так он и написал к былинским крестьянам, что продает их за девяносто тысяч ассигнациями, и чтоб они искали себе покупщика. Я, сударь, сам родом из Былина, отпущенник старого барина. Вот мужички и попросили меня приискать им хорошего помещика. Дело, сударь, нешуточное, тут спешить нечего, и я уж недели две по Москве шатаюсь. Спрошу об одном: хорош, дескать, барин, только барыня-то у него такая неравная, что не приведи Господи! Спрошу о другом. И этот также человек добрый, да все пашню заводит на немецкой манер; тот крутенек, этот с придурью, а вот, дескать, есть барин, Богдан Ильич Бельской, так уж нечего сказать — отец! У него и дворовым и крестьянам такое житье, что и волюшки не надо! — Я поехал да былинским это и пересказал, а они, сударь, прислали меня к вам. Уж сделайте милость, батюшка, заставьте за себя Бога молить, — купите их!

— Как не купить, любезный! Да где ж я возьму девяносто тысяч?

– Деньги готовы, сударь.

– Как готовы?

— А вот изволите видеть: не слыхали ли вы когда-нибудь об Иване Федорович Выхине?

— Не помню, любезный; кажется, не слыхал.

— Здешний купец первой гильдии; торгует лесом. Он ездил со мною на прошлой неделе в Былино, и мы с ним порешили; господин Выхин покупает двести десятин лесу по пятисот рублей ассигнациями за десятину. Оно конечно дешево, сударь; коли он и рубить лесу не станет, а на корню продаст, так все возьмет рубль на рубль барыша... ну да Бог с ним! Зато человек-то верный и все деньги вперед дает.

Признаюсь, я сначала обрадовался, а потом мне стало как будто бы совестно.

– Послушай, любезный! – сказал я. — Да что ж это, в самом деле, крестьяне-то? Им бы написать барину, что у него одного лесу больше чем на двести тысяч, а он все именье продает за девяносто?

— Что вы, сударь! Сохрани Господи! Если барин об этом узнает, да он тогда вовсе своих мужичков обездолить: продаст весь лес за бесценок, денежки спустить, а там опять деревню-то побоку! Только уж тогда, батюшка, покупщиков немного будет. Да вы первые не купите безлесное именье — что в нем толку? Ан и выйдет, что мужички-то достанутся Бог весть кому.

— А что, – подумал я, – ведь он дело говорить.

— Эх, батюшка, ваше высокоблагородье! – продолжал сводчик, — ну что вы изволите заботиться об этом мотыге? Ведь глупому сыну не в помощь богатство. Вы подумайте-ка лучше о бедных мужичках; чем они, сердечные, виноваты, что у них барин картежник?

— Правда, правда, любезный! – сказал я.

– Ну что, сударь, ваши ли они?

– Если ты говоришь правду...

– Да из чего ж мне лгать, сударь? Помилуйте!

– До сих пор кажется не из чего.

– Так вы покупаете?

– Покупаю.

– Батюшка Богдан Ильич! — сказал сводчик, повалясь мне в ноги. — Коли это дело кончено, так дозвольте мне и за себя слово вымолвить !

–Что такое?

В Былине есть у меня родной брать, краснодеревец — за все мои хлопоты и труды отпустите его на волю! Я ничего больше не прошу.

– С большим удовольствием.

– Да вы не извольте о нем жалеть, батюшка! У вас еще останутся трое краснодеревцев.

– А нет ли у тебя в Былине еще родных?

– Есть, батюшка, племянник; да я уж не смею о нем и говорить...

— Изволь, любезный, я и племянника твоего отпущу на волю.

Сводчик заплакал.

— Покорнейше вас благодарю, батюшка! – сказал он. — Пожалуйте ручку!.. Дай Бог вам много лет здравствовать!

— Да это что!.. если только ты меня не обманываешь...

— Ах, Господи Боже мой!.. Вы все изволите сомневаться!.. Ну жаль, что Ивана Федоровича здесь нет!..

— Какого Ивана Федоровича?

— Да вот лесника, что былинский лес покупает. Я бы вместе с ним к вам пришел, авось ли бы вы тогда поверили.

— Где ж он теперь?

— Ухал в рощу. Деньжонок-то со мною мало, а то бы Я за ним скатал.

— А далеко ли?

— Да не близко, верст за тридцать. Меньше трех целковых не возьмут.

– Вот тебе пять рублей серебром, – сказал я, подавая ему ассигнацию. — Съезди за лесником.

– Слушаю, сударь. Оно и лучше, батюшка! Извольте сами с ним переговорить.

— Ведь завтра ты вернешься?

— Как же, сударь. Если ему завтра нельзя будет к вам приехать, так я письмо от него привезу. Да он, верно, сам прискачет. Ведь дело-то не бездельное: рубль на рубль барыша. Прощайте, батюшка! Сейчас на постоялый двор, найму лошадей, да и в путь.

Сводчик вышел из комнаты, потом через полминуты воротился назад.

— Что ты, любезный? – спросил я.

— Виноват, сударь! Забыл вам сказать: Иван Федорович Выхин очень зарится на березовую рощу, которая подошла к самому саду, да вы не извольте ее продавать. Березы-то сажены еще дедушкой покойного барина — каждая обхвата в два будет.

— А если он заупрямится?

— Так извольте ему сказать, что вы и деревню-то за тем покупаете, что вам эта роща нравится. В ней же всего на все десятин пять ила шесть — не потянется, сударь!

— Ну, хорошо... А. кстати! Как тебя зовут. любезный?

— Савелий Прокофьев. Прощайте, батюшка!

Разумеется, я провел весь этот день в самых приятных мечтах: то мысленно удил рыбу в моей речке Афонасьевке, то гулял в столетней березовой роще, или ел собственный свой виноград, свои доморощенные персики-венусы!.. Доходное именье в двадцати верстах от Москвы, прекрасная усадьба с такими барскими затеями, и все это достается мне не только даром, но даже с придачею!.. «Не может быть, – думал я, – чтоб этот старик меня обманывал: он вовсе не похож на обманщика. Да из чего бы он стал это делать? — Если он хлопотал из того только, чтоб выманить у меня несколько рублей серебром, так за чем же, получив деньги, воротился говорить со мною о березовой рощ? Это уже было бы слишком хитро, да и вовсе для него бесполезно... Нет! Видно на этот раз мне посчастливилось!..»

Часу в девятом вечера приехал ко мне старинный мой приятель, Андрей Данилович Ерусланов. В первом выход моих записок я познакомил вас с этим ненавистником дилижансов и страстным любителем нашей русской тележной езды.

— Здравствуй Богдан Ильич! – сказал он. – Я приехал с тобой повидаться и поговорить с тобой кой о чем. А нечего сказать, далеконько ты живешь!

– Да, любезный друг! Я живу на Пресненских прудах, а ты на Чистых... версты четыре будет.

– Тебя, кажется, о здоровье спрашивать нечего, продолжал Ерусланов, опускаясь в кресла: ты смотришь так весело...

– Да и ты, кажется, вовсе не хмуришься.

– Нет, друг сердечный, я весел, очень весел! Бог милость мне дает.

– Право! Что ж такое?

– Да так!.. Вот, братец, говорят, что добрым людям не житье на этом свете — неправда!.. Хорошо быть добрым человком! Добрая слава лучше всякого богатства, любезный!

– Конечно лучше; да к чему ты это говоришь?

– А вот к чему. Я, Богдан Ильич, покупаю отличное именье, или лучше сказать, мне дарят это именье, за то, что я добрый человек.

– Как так?

– Да именье-то какое! Барское, сударь! В двадцати верстах от Москвы.

– В двадцати верстах?..

– Да, Богдан Ильич, по Серпуховской дороге.

«Ой, ой, ой! – подумал я, – это что-то нехорошо».

– Помещик этого именья — продолжал Ерусланов — не бывал в нем никогда. Оно, изволишь видеть, досталось ему по наследству. Видно, ему денежки понадобились, так он и написал крестьянам, чтоб они искали себе покупщика, а мужички-то — голубчики мои! знать уж обо мне понаслышались, любезный! — И просят, чтоб я их купил; да ведь даром, братец, даром!

– Ой, худо! – прошептал я.

– Представь себе, Богдан Ильич: за имение просят девяносто тысяч ассигнациями, а там одного лесу на двести! Каменный дом, оранжереи, мукомольная мельница...

– На речке Афонасьевке? – перервал я.

– Да, да! На речке Афонасьевке.

– Сельцо Былино?

– Точно так! А ты его знаешь?

— Как не знать! А что, к тебе сами крестьяне приходили?

— Нет, они прислали ко мне от всего мира...

— И верно лысого старика, в сером пальто, с таким честным, добрым лицом...

– Э, любезный! Так ты и его знаешь?

– Как же! Прокофий Савельев...

Нет, кажется, Савелий Прокофьев.

— Все равно, любезный друг! Ты верно, дал ему что-нибудь!

– Безделицу: десять рублей серебром.

– А когда он у тебя был?

– Сегодня часу во втором.

– Во втором! Экой проворный, подумаешь! Так он прямо от меня прошел к тебе.

– От тебя?

– Да, он был у меня ровно в двенадцать часов. Ну, друг сердечный, не прогневайся — своя рубашка к телу ближе: ведь я уже это именье купил.

– Как купил? – сказал Андрей Данилович, вскочив с кресел.

– Да, мой друг, купил и гораздо дешевле твоего: ты заплатил за него десять рублей серебром, а я только пять.

– Что ж это значить?

– А это значить, Андрей Данилович, что на то и щука в мор, чтоб карась не дремал.

– Что ты говоришь? Да неужели этот старик...

– Отличный плут, а уж актер такой, каких я и не видывал.

– Да нет, это не может быть!

– Не просил ли он тебя отпустить на волю его родного брата, краснодеревца?

– Просил.

– Что ж, ты общался отпустить?

– Разумеется.

– И он заплакал?

– Так и заревел, братец!

– Фу, какой артист! Жаль только, что он немножко единообразен. Не взял ли он у тебя денег, чтоб нанять лошадей и ехать за лесником…

– Как же, Богдан Ильич! Он просил у меня пять рублей, а я дал ему десять.

– Ну вот видишь ли! От меня он зашел к тебе на перепутье, а может быть от тебя завернет еще к кому-нибудь — так этак, глядишь, в иной день перепадет ему рубликов двадцать пять серебром. Ремесло хорошее!

– Вот тебе и речка Афонасьевка! – вскричал Ерусланов. — А я уж сбирался на ней купальню поставить... Ах, он мошенник, разбойник этакой!

– Да что ж ты на него так гневаешься? – сказал я. — Разве я сержусь? А ведь он и меня также обманул — ведь и я также как ты, думал про себя: хорошо быть добрым человеком!

Ерусланов засмеялся.

– Ну! – молвил он, – много я видал плутов на моем в, а уж такого мастера не встречал!.. Да нет, Богдан Ильич, ты как хочешь, а я этого так не оставлю!..

– А что ж ты сделаешь?

– Я отыщу его.

– В самом деле: съезди-ка в сельцо Былино, авось он там.

– Нет, любезный, этот Ванька Каин должен быть здесь, в Москве. Я по всем съезжим буду справляться, где живет мещанин Прокофий Савельев, или Савелий Прокофьев — найду его...

– А там что?

– А там что?.. Да дам ему еще целковый за то, что он молодецки нас обманул.

– Так уж дай и от меня, — сказал я, – но только не за это.

– За что же?

– За то, что я по милости его был целый день доволен, весел и даже счастливь.

–А что, ведь ты правду говоришь! — перервал Андрей Данилович. — Купить себе на целый день счастья за пять рублей серебром — да разве это не дешево? Эх, жаль, что я к тебе заехал! Сиди я дома, так мы бы с тобой за наши денежки вдоволь понатешились!

  • Like 2
Link to comment
Share on other sites

  • Guest locked this topic
Guest
This topic is now closed to further replies.
 Share

  • Recently Browsing   0 members

    • No registered users viewing this page.
×
×
  • Create New...